Памяти иеромонаха Николая (Ковальчука, ☦ 2026), в схиме Нектария

Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

9 июля 2026 года преставился от здешних иеросхимонах Нектарий - мой старший брат по плоти и по духу. Я был приятно удивлен, что люди, которые его мало знали или совсем не знали, изъявили желание читать о нем сорок дней Псалтирь. Несколько просьб поступило и о том, чтобы я хоть вкратце рассказал о нем, о его жизни. Не имея права отказать людям, которые проявили столь искреннюю любовь, я выполняю эту просьбу. В силу различных обстоятельств повествование будет кратким – представляемым к его сороковому дню.

Родился отец Нектарий 20 июля 1947 года в селе Горбулево Житомирской области Черняховского района, это 135 километров от Киева. В миру он носил несколько имен. При Крещении ему дано было имя Сергий, а в свидетельство о рождении по каким-то причинам записали Евфимий. А когда он пошел в школу, там по каким-то причинам записали его Николаем. Так что, когда он закончил десятый класс, случилось недоумение и замешательство, потому аттестат зрелости был на одно имя, а паспорт на другое. И так оказалось, что в монашестве ему также дали имя Николай, а в схиме — Нектарий.

Родился он в семье верующих родителей Феодосия и Татианы, по фамилии Ковальчук. Он был шестым ребенком, я - седьмым. Примерно в полтора года он очень сильно заболел воспалением легких, и уже умирал. Так что, как рассказывала мать, она уже пошила ему рубашечку полотняную, чтобы его похоронить. Сказала отцу поискать какие-нибудь дощечки, чтобы сделать ему гробик. Но отец решил иначе - решил, что нужно использовать все возможные способы, чтобы ребенок все-таки остался жить.

Как я сказал, мы жили в деревне, и у нас была большая русская печь. И вот отец хорошо ее растопил, а когда дрова прогорели и осталась куча красных углей, он взял ребенка на руки и сам обливаясь потом и слезами держал его перед этим сухим жаром и поворачивал на все стороны. В какой-то момент матери стало жалко обоих, и она начала говорить отцу, что он только больше мучает ребенка. Но малыш вдруг издал писк и начал глубже дышать… Пропотел отец, пропотел ребенок, и пошел на поправку и болезнь отступила. Это, конечно, было проявлением Промысла Божия, потому что ничего случайного в жизни не бывает.

Другая милость Божия была явлена в том, что вся наша семья была сохранена от заразы атеистической советской пропаганды. Родители оставались верующими, и мы также оставались верующими - они как-то сумели убедить нас, чтобы мы правильно сориентировались в этой жизни. А именно, чтобы понимали, что в школе мы должны учиться, и учиться хорошо: арифметику, физику, химию мы должны учить, принимать, и узнавать. Но атеистическую ложь - что Бога нет, что церковь придумали попы для одурачивания народа, что церковь - это опиум для народа и тому подобное, о чем не хочется и вспоминать – мы не должны принимать.

Говоря о том, что мы родились в верующей семье, наверное, нужно сказать несколько слов и о родителях. Родители вступили в брак, когда им не было и восемнадцати лет. Это было сделано во времена НЭПа (новой экономической политики) для того, чтобы получить участок земли, которую тогда раздавали. Их первые дети, наши сестры, Галина и Ксения, жили недолго. Первая, Галина утонула в озере, которое было недалеко от дома. Родителям нужно было работать, и ребенка дома приходилось оставлять без присмотра. И когда ей было где-то около девяти лет, она, играя на берегу этого озера, упала в воду и захлебнулась. А вторая сестричка наша, Ксения, умерла в возрасте одиннадцати лет. За несколько дней до смерти она пришла к матери и спрашивает ее: «Мама, а что это значит? Когда я пасла гусей и лежала на траве, вдруг я увидела, что на небе появилась как бы дверь, широкая, большая, она раскрылась, и я увидела, что там так красиво, такие красивые цветы, такое красивое пение. Что это значит? Что на небе есть такая жизнь?» Мать рассказала ей немного о вечной жизни, о Царствии Небесном – то, что знала сама. А через день Ксения заболела скарлатиной. В то время добраться до медицинской помощи было довольно сложно, и пока ее на колхозной телеге везли в больницу, она по дороге задохнулась. И так преставились наши сестрички еще прежде нашего рождения.

Отец был обычным сельским работником, как часто говорили в то время - мастер на все руки. Был у него такой случай. Он работал в колхозе, и когда они сеяли овес на поле, после окончания посева в сеялке осталось немного овса. И поскольку годы были голодные, он собрал этот овес из сеялки и принес домой. Кто-то из находившихся там колхозников донес об этом правлению колхоза и вскорости к дому подъехала бричка, в которой был глава сельсовета с несколькими колхозниками, и спросил: «Где овес, который ты уворовал на поле?» «Я его не воровал, я просто почистил сеялку, на которой сеял. Вот он лежит около двери». Взяли они овес, взяли отца с собой и повезли в контору. Там взвесили этот овес, оказалось - семь килограммов. Сразу оформили акт, его арестовали и дали ему семь лет тюрьмы. И так отец отправился в тюрьму, а мать с детьми осталась одна.

Мама была набожной женщиной. В юности она пела в церковном хоре, у нее было очень высокое сопрано. Иногда она дома пела церковные песнопения, и читала молитвы. Мне очень нравилось, как она пела тропарь Крещения… «и Дух в виде голубине». До сих пор я помню это пение. Однажды нам дали книгу «Житие преподобного Василия Нового», в котором мы прочитали о мытарствах и о Страшном суде. И вот вечером, когда мы все легли спать, она стояла на молитве, это было уже около двенадцати ночи, ее одолевал сон, и она задремала. Вдруг она почувствовала, что кто-то пришел, открыла глаза и увидела преподобного Василия Нового, который сказал ей: «Строже подвизайся». И она, рассказывая об этом, очень сокрушалась, что у нее была такая нерадивая молитва.

Вспоминается еще и такой житейский случай. Каждый колхозный двор обязан был сдавать в колхоз продукты. Колхозные активисты ходили по домам и требовали, чтобы все сдавали продналог – налог продуктами, и мало что оставалось в домах для пропитания. Мать отдавала все, что требовали, и получилось так, что остался в подвале один мешок картошки. И вот подъехала к дому председательница совета и сказала: «Я знаю, что у тебя есть картошка». Мать говорит: «Да, есть у меня один мешок картошки, который лежит в подвале. Ну вот, ты видишь моих детей - я не могу тебе отдать этот мешок картошки, потому что мы будем тогда умирать с голоду».

- Нет, ты должна отдать, потому что мы не выполняем план.

Стала настаивать, подняла ругань, решила силой забрать эту картошку. Тогда мать взяла топор, положила его около входа в подвал и сказала: «Вот топор. Хочешь взять картошку, руби мне голову и потом забирай ее». Ну, председательница отступила и ушла. Вот такие были условия жизни в советское время.

Отец отбывал свой срок где-то в Воркуте, на лесоповале. Вот рассказывал один случай, который был у них в лагере. Естественно, там было холодно и голодно, еле выжил, люди умирали, как говорили - пачками. И вот заметили, что один заключенный получал откуда-то то, что хотел: махорку, чай и прочее подобное. И когда его спросили, как он это получает, он, не обинуясь, сказал: «А мне бес помогает».

- Как тебе бес помогает? Не дури.

- Да, точно я вам говорю.

Мужики заинтересовались, кто шутил, кто смеялся, все по-разному отреагировали.

- Не верите? Я вам сейчас докажу.

- Ну докажи!

Говорит: «Ну – садитесь». Четыре человека сели на стол, а он встал, начал делать руками какие-то движения и что-то бубнеть себе под нос. И отец рассказывал, что вдруг стол под ними начал прыгать. Они соскочили, перепугались, и один из заключенных спросил: «А что же нужно сделать для того, чтобы получать такую помощь?»

- Нужно составить договор с бесом, и он будет выполнять твои желания.

- А потом что?

- Ну а потом ты отдашь ему свою душу. Он будет служить тебе здесь, а ты отдашь ему душу и будешь служить ему там.

Вот этот пример, надо сказать, отца сильно укрепил в вере. Еще больше, чтобы он, как говорится, не колебался. Поскольку в лагере он честно и усиленно трудился, то засчитали ему год за два и отсидел он не семь лет, а три с половиной, и его отпустили.

Пришел домой, и когда после войны открыли церковь, он стал пономарем, потом еще и помощником старосты. Помню, был такой случай. Церковь была у нас красивая, старинная, деревянная, и вот как-то во время сильного ветра упал крест с главного купола храма. Атеистически настроенные деревенские «интеллигенты» начали радоваться, что теперь то уж церковь наконец-то будет закрыта. Не знаю как, но отец приспособился без всяких лесов - поставил лестницу, забросил веревку на главный купол и залез туда. Подтянул привязанный веревками крест и с Божией помощью, сильно рискуя жизнью, сумел поставить крест на место и укрепить его так, что он твердо стоит и до сегодняшнего дня.

Для полноты картины тогдашней жизни нужно рассказать один случай, который произошел в школе, когда маленький Сергий ходил в третий или четвертый класс. Советская пропаганда работала довольно агрессивно и эффективно, потому что многие ведь отпали в то время от Церкви и веры. Но с Божией помощью и через наших родителей Господь сохранял нас.

В нашем селе, в котором было 1500 дворов, была большая церковь и рядом школа. В царское время была она церковно-приходская школа, а в советское время – уже советская. И были подсылаемы шпионы или же сами преподаватели наблюдали - кто из детей пойдет на праздник в храм. И тех, которые ходили, потом не допускали до занятий, вызывали сначала в учительскую, потом к директору школы, и он там стыдил, ругал, кричал, по-разному воевал за то, чтобы в следующий раз не ходили в храм. Но отец всем нам сказал: «Если спросят, почему ходили в церковь, говорите прямо - отец послал». Мы так и говорили.

И вот однажды, когда после какого-то праздника, кажется, после Благовещения, маленький Сергий-Николай-Евфимий пришел в класс, учительница начала его ругать - как он посмел, будучи советским школьником, идти молиться в церковь? И сказала: «Я тебя не допускаю до уроков, пока не придет сюда отец и мы будем решать вопрос – будешь ли с нами учиться». Он вышел из школы, и как раз в это время отец шел в столярную мастерскую, где он работал. Отец зашел в школу, учительница и говорит: «Идемте в класс, поговорим о том, почему вы посылаете детей в церковь». Он отвечает: «Зачем нам говорить при детях, давайте поговорим здесь, в коридоре или в учительской».

- Нет, нет, вы должны говорить пред всеми детьми, как вы так себе позволяете советских школьников отправлять в церковь.

Отец рассказывает: «Зашел я в класс: «Здравствуйте дети!» Дети встали: «Здравствуйте!» Учительница уже всполошилась: «Садитесь дети, садитесь!» И задала мне вопрос, как я посмел в наше время посылать детей в церковь - в такое мракобесие. А я ей говорю: «А помните, когда началась война и немцы захватили наше село, для того, чтобы немцы не отправили вас в Германию, вы со своим Петькой пошли в церковь и повенчались, чтобы немцы оставили вас дома, как новобрачных?» Она истерически закричала: «Вон отсюда, вы что здесь агитируете!? Я вас посажу, я вас посажу!» И в этот же день написала донос директору школы, секретарю парткома и прокурору».

В общем, дело быстро завертелось, и отца снова собирались посадить, уже по 58-ой статье - за агитацию в общественном месте. Ну и все дело быстро начало развиваться. Отца позвал на разговор директор школы, кстати он тоже был фронтовиком, потерял ногу, ходил на костылях, Лавр его звали, Господь да помянет душу его. А отец незадолго перед этим что-то сделал ему по домашней столярке, и тот был ему благодарен. Может быть из-за этого, но главное, потому, что Господь положил ему так на сердце - разговор пошел в хорошую сторону. Директор оказался благоразумным человеком. Спрашивает: «Главное - вы сами зашли в класс или она позвала?»

- Она позвала.

- Она сказала вам говорить перед всем классом или вы сами начали говорить?

- Нет, она сказала говорить.

- Ладно, я постараюсь все сделать, что от меня зависит. Если я протокол не подпишу, думаю, вас не посадят.

Претерпев большой нажим, директор школы все-таки не подписал акт, обвиняющий в агитации в общественном месте, в школе. Таким образом отец избавился от тюрьмы.

Относительно нашей семейной жизни, воспитания, нужно сказать, что мы жили дружно. По воскресеньям ходили в храм. После храма была семейная трапеза, после которой иногда читали Жития святых. Молитвослова у нас не было, молитвы нельзя было читать. Родители становились перед святым углом, рядом все дети - по возрасту, и читали в один голос те молитвы, которые родители знали на память. А когда начали издавать молитвословы, тогда мы уже стали учить молитвы по книге. Так вот это чтение молитв утренних и вечерних в один голос сказывалось очень благотворно, как говорится - как бальзам на душу. И когда через много лет я оказался в монастыре игумении Херувимы в Абхазии и услышал, как сестры читали в один голос утренние и вечерние молитвы, для меня это было величайшая радость, я был тронут до глубины души, именно - едиными усты и единым сердцем прославлять Бога. Так что думается, что очень благотворно в семьях, в которых есть и маленькие дети, несмотря на их возраст, читать молитвы одними устами и петь благодарение Богу…

 Когда мне было около десяти лет, родители достали большое сокровище - Новый Завет на славянском языке, который хранился в скрыне – в большом ящике, в котором хранилась выходная одежда родителей и наши вещички. И разрешили нам его читать, но только тогда, когда не было в доме посторонних людей.

Что касается школьного периода, можно сказать, что мы школьниками были не совсем полноценными, потому что, как только весной можно было уже выгонять скот на пастбище и до тех пор, пока не выпадал снег, мы ходили в школу через день. День смотрел за скотиной Сергей, а второй день я, так мы чередовались. Учителям, конечно, это не нравилось, но они терпели, потому что мы пасли скот и некоторых школьных преподавателей, они, наверное, с директором договорились, чтобы к нам не было претензий.

Закончив школу и отслужив в армии, Сергей решил поступать в семинарию, в Загорске, при Троице-Сергиевой Лавре. Поступал он тайком, тихонько, даже мне не написал, потому что это нужно было держать в тайне. А в это время я служил в армии под Москвой, на станции Кубинка, служил в штабе дивизии в качестве фельдшера. И когда Сергей поступал в эту семинарию, сразу всполошились комсомольцы и коммунисты и стали выяснять по своим каналам, где остальные дети. Приехали к нам домой высокопоставленные люди – секретарь обкома, первый секретарь райкома, и секретарь комсомольской организации. А почему они приехали, это потом объяснил врач, который там в то время присутствовал. Наш Черняховский район занял в то время первое место по комсомольской работе и воспитанию молодежи, и ему выражали благодарность. И вот во время собрания пришла телефонограмма из Загорска, что какой-то Сергий Ковальчук, оказывается, поступает в семинарию. После этого собрания секретари - комсомольские боссы – как их иногда называли, сели в машину и поехали к нам домой.

  И вот отец рассказывал, что однажды подъехал к нашему дому «бобик», как мы называли ГАЗ-69, и спрашивают, здесь ли живет Феодосий Ковальчук.

- Феодосий Ковальчук? Да, здесь живет, вот он перед вами. А кто вы такие?

Они представились. Он и говорит: «Я всю жизнь прожил, а с такими людьми еще не встречался. Что же вас заставило поинтересоваться, как я живу?»

- А у нас есть причина к этому. Расскажите нам, где ваши дети?

- Младший служит в армии, средний поехал учиться, а старший работает в больнице.

В общем, рассказал о всех. Они говорят: «Мы знаем, что ваш сын Сергий поступает в семинарию. Как вы на это смотрите? Как вы могли допустить, что в наше время, закончив советскую школу, он избрал такую позорную направленность - учебу в семинарии?»

- А что, разве семинария советской властью запрещена? Если советская власть разрешила существовать семинарии и разрешила поступать молодым людям там учиться. В чем, собственно, проблема? Разве это преступление?

- Да нет, конечно, нет.

Ну и, как-то тихонько-тихонько, и пошли на попятную. Ему не угрожали, ничего не сказали, только узнали, и уехали.

На меня поступление Сергия в семинарию аукнулось следующим образом. В штабе дивизии писарь особого отдела вдруг начал ко мне набиваться в друзья. И так активно – в санчасть часто стал приходить ко мне. Согласовав, наверное, с командованием, даже сменил место в казарме и лег на соседней кровати, чтобы наблюдать, как я живу, каким духом дышу. Надо сказать, что, конечно, в армии молиться не было возможности, и носить крест тоже нет возможности. Но я как мог приспосабливался молиться под одеялом, но когда этот особист стал лежать рядом, конечно, было уже опасновато. Ну а крестик мы, я и старшие братья, в армии носили на майках, пристегивая их булавкой к верхней части с внутренней стороны - веревочки не было, а крестик был. Так Господь нам помогал.

Сотрудник особого отдела затянул меня в дивизионную партшколу, по окончании которой мне выдали красное удостоверение о том, что я получил среднее партийное образование. Предполагаю, что это весьма способствовало тому, что я после армии безпрепятственно и легко поступил в мединститут, как говорится – не бывает худа без добра. В партийной школе я, слава Богу, абсолютно не поколебался ни в вере, ни в убеждениях, а быстрее даже наоборот – еще больше погнушался и комсомолом, и партией. Так что нужно понимать, что работа по улавливанию душ советской пропагандой шла по всем каналам – и явным и тайным. Ну и сегодня работа идет тоже не менее активно и не менее агрессивно, только более неприметно. Это нужно помнить всем молодым людям, да и не только молодым. Так что помоги нам, Господи, не совратиться, не прельститься ни миром, ни тем что в мире (ср. 1 Ин. 2:15).

Второй раз, кажется, через два года, отец Николай, то есть Сергий, еще раз попытался поступать в семинарию уже следующим образом. Он работал в большом филиале сельхозтехники, и его не отпускали оттуда и не давали характеристику, чтобы он снова не дерзнул поступать в семинарию. А я в это время уже поступил в мединститут, ну и мы сделали такую шутку. Я пошел в секретариат, в котором оформляли документы и выдавали вызов на сдачу экзаменов и там попросил секретаршу, чтобы она выписала вызов на экзамены в мединститут на имя Ковальчук Евфимий Феодосиевич. Она написала, и я отослал вызов домой. Он принес его на работу и естественно, в управлении сельхозтехники уже не имели права не дать ему характеристику и не отпустить его на сдачу экзаменов. А он вместо мединститута поехал в семинарию, но … снова не поступил. Вот такие были у нас попытки получить духовное образование. Я, конечно, даже и не пытался.

Можно, к слову, сказать о семинарии. Когда я спустя какое-то время попал к благодатному старцу Иоанну в Почаевской Лавре и спросил его за Сергея, поступать ли ему еще в семинарию, старец ответил: «Больная, больная, очень больная». Я сразу не понял, почему он говорит в женском роде. Понял только потом, что он это сказал о семинарии, что она - больная. Ну, а если семинария больная, то какие выходят воспитанники из нее? Это нужно принять к сведению и пастырям и пасомым, в духовной жизни мелочей не бывает.

После моего уезда из дома в неизвестном для родных направлении, с родителями остался только один Сергий, потому что старший брат женился и жил неподалеку, а две сестры вышли замуж. Родители, естественно, спрашивали его, как он думает относительно женитьбы, и на ком. В то время в церковь ходила одна девушка и некоторые предполагали, что они будут жених и невеста. Может быть, и они об этом подумывали. Но одна родственница начала говорить Сергею, что это девушка - Лидия, она такая сякая, непорядочная, непостоянная, на нее надеяться нельзя и тому подобное. Что-то было непонятное, но вскоре все выяснилось.

Оказывается, что когда мать еще носила Сергия под сердцем, незадолго до родов ей был сон о том, что ожидает ее сына в будущем. Как-то было предсказано, что он должен быть монахом. Мать после этого сна, придя на работу, рассказала женщинам, которые вместе с ней работали. И одна женщина запомнила этот сон, а мать забыла. И когда Сергей уже думал, жениться или не жениться, эта родственница знала об этом сне, о том, что он должен быть монахом. Поэтому боялась, чтобы он не женился на этой Лидии. И когда до Сергея дошли ее слова, он прямо спросил, почему она так говорит.  «А ты спроси у матери, что ей снилось прежде твоего рождения». Он пошел к матери, а она говорит: «А я не помню. Помню только, что какой-то сон был, а какой - забыла, совсем забыла. Спроси ее, Ольгу эту, пускай она расскажет». А Ольга решила так: «Если мать забыла, и я не расскажу. Помню, но не расскажу. Специально посмотрю, исполнится это или не исполнится». Так она ничего и не рассказала.

Прошло несколько лет и когда он однажды, уже будучи в сане иеродиакона, по какому-то случаю приехал домой, эта женщина, узнав, что он насельник Почаевской Лавры, сказала: «О, тебе там давно надо было быть, а ты столько времени оставался в миру!»

- Почему ты знаешь, что давно?

- Потому, что это было предсказано матери твоей, она не помнит, а я помню.

Но больше подробностей она не рассказала. А как формировалась эта воля Божия, я думаю, полезно будет сказать. Именно потому, что многие из нас ищут прозорливых старцев, ищут откровений каких-то. А это не обязательно нам нужно, что видно на обычных житейских событиях брата Сергия.

Ему, как водителю первого класса, предлагали сесть на «Икарус», автобус международного следования, предоставляли общежитие и хорошую зарплату. Второй вариант - еще раз попытаться поступить в какую-то из семинарий. Третий – жениться, четвертый – попытаться пожить в монастыре.

Когда Сергий был в числе абитуриентов, поступая в семинарию на территории Троице-Сергиевой Лавры, там он познакомился с монахом Питиримом, который ныне митрополит Николаевский и Очаковский. Когда отец Питирим поступил в число братии Почаевской Лавры, он начал приглашать Сергия приехать к нему и попытаться пожить в монастыре. И вот, находясь на таком перепутье – что избрать, Сергий начал искать какого-то вразумления от Бога. Где найти прозорливых старцев, он не знал, поэтому усилил молитву и ждал. И вот через какое-то время наша старшая сестра Екатерина, которая вышла замуж и жила в Чернигове, посоветовала ему поехать к одному престарелому священнику, который служил недалеко от Чернигова в селе Хибаловка. О нем не говорили, что он прозорливый, но говорили, что он имеет рассуждение. Потому сестра и предложила Сергию задать рассудительному священнику свои недоуменные вопросы, чтобы тот посоветовал, как лучше поступить.

Поехал Сергий к этому батюшке, рассказал ему свои недоумения, эти четыре варианта. И батюшка ему сказал: «Ну, давай просто подумаем, рассудим. Идти работать шофером ты всегда сможешь. Жениться - еще молодой, 28 лет, еще успеешь. Поступить в семинарию тоже время позволяет. А вот пожить в монастыре я бы рекомендовал тебе, поскольку какой бы образ жизни ты не избрал - или в миру останешься, или в семинарию поступишь, священником станешь - все равно опыт жизни в монастыре и знакомство с монашеской жизнью тебе пригодится в любой ситуации, которая встретится тебе на жизненном пути». Сергий послушал этого батюшку и поехал в Почаев.

Когда он приехал в монастырь, оказалось, что попасть в число послушников не так-то просто. Находиться долго там не позволяли, милиция всех проверяла, особенно молодых, и выясняли – где человек прописан, где работает. В общем, через несколько дней ему сказали, что если он хочет быть трудником при Лавре, он должен где-то устроиться на работу. Там за двадцать километров был сахарный завод, и требовались рабочие. Нужно было устроиться туда, сделать прописку, а потом уже ходить в Лавру и молиться. Он так и сделал. Года полтора он работал на сахарном заводе грузчиком, и, сколько мог, трудился еще и в Лавре – нес послушания, которые ему благословляли. Через некоторое время его приняли в число послушников, ну и потом, через несколько лет, постригли в монахи, затем рукоположили в иеродиакона и во иеромонаха.

Из событий того периода он рассказывал еще такой случай. Когда он уже был иеродиаконом, разрешили из Советского Союза отправлять на Святую гору Афон новых послушников в монастырь святого великомученика и целителя Пантелеймона. И было это, конечно, не без участия соответствующих органов. Вот, как молодого, интересного, предложили поехать и отцу Николаю, зачислили в число кандидатов. И надо было пройти несколько собеседований с заинтересованной системой, которая называлась комитет государственной безопасности. Он рассказывал, что начали агитировать и так, и этак, не только его, но всех кандидатов по одному. Говорили, что вам оказывается честь представлять нашу Родину, великую Советскую державу за рубежом, это великая честь, которую вы должны принять и представить нашу великую державу в том месте, где о нас очень мало знают и неправильно о нас судят. Не знают, насколько мы хорошие, благородные, и так далее, и так далее. В какой-то момент он стал понимать, что его агитируют быть стукачом и сексотом, то есть – быть их сотрудником, а без этого его не выпустят. И перед очередным разом, как ему к ним идти, начал молиться, и помолился хорошо. И когда они стали говорить, он начал им отвечать словами Священного Писания. Они значит, говорят: «Вы же понимаете, какая вам честь - представлять нашу великую державу!» А он говорит: «Нет, я человек верующий, а в Библии сказано, что не можете двум господам работать, и Богу и мамоне, и государству и Церкви. Я монах, служитель Церкви, я не могу». Они замолчали, потом еще что-то предложили. В общем, он заметил такую особенность - несколько раз, когда он говорил с ними по-человечески, они препирались и даже, так сказать, ломали, уламывали согласиться. А когда он говорил словами Священного Писания, они надолго замолкали и не знали, что сказать. Из этого стало явно, что с такими людьми, в таких обстоятельствах, нужно отвечать словесами Духа Святаго, то есть изречениями Священного Писания. Я думаю, для всех нас это очень ценный урок, и нужно это помнить и применять в соответствующих ситуациях.

О его жизни в Лавре я, конечно, очень мало знаю, по некоторым кратким рассказам. Знаю только, что когда его постригали в монашество, то восприемником его, то есть духовником, стал отец Исаия Коровай, известный, как делатель Иисусовой молитвы. Рукополагали его, кажется, на день Похвалы Божией Матери. Подробностей я не знаю, знаю только, что он был на разных послушаниях: был помощником келаря, потом келарем, помощником эконома и экономом, в течении четырнадцати лет, до тех пор, пока не получил травму головы.

Получилось так, что наместник благословил отвезти какую-то женщину за восемьсот километров на машине монастырской, на УАЗике, как говорят, «буханке». Он поехал туда и возвращался уже обратно. Хотел быстрее доехать, но уже был очень уставший. Была осень, шел дождь. Он не хотел ночевать где попало, хотел доехать до какого-то монастыря, до него оставалось двенадцать километров. Он решил, что как-то дотянет, а чтобы не заснуть, начал вслух читать «Богородице Дево, радуйся». Какое-то время почитал, а потом, говорит - просыпаюсь, смотрю, машина наклонилась, и уже одно колесо сошло с дороги, а там насыпь метра три. Машина идет в кювет, переворачивается и становится вверх колесами. У него сразу первая мысль, что там же коллектор красный, перегретый, если бензин потечет, то машина загорится, и он с ней. Нащупал, что лобовое стекло выбито, через эту щель благополучно вылез из машины, и главное, она не загорелась. Чувствует - с головы стекает кровь. Стал искать скуфью, лежит на земле, и рукой щупает, потому что темно. Ищет скуфью, а ему помысл: «Ну вот, ты молился, ты Матерь Божию просил, и перевернулся все равно. Что толку, с твоей молитвы?» Его конечно, такой помысл возмутил. Продолжая искать скуфью, он нащупал рукой убитую собаку, которую сбила машина. И ему такой четкий помысл: «Вот то-то тебя и спасло, что ты молился. А так бы ты лежал, убитый, вместе с этой собакой». Он все понял и начал благодарить Бога.

Думает дальше, что же делать. Впереди увидел огоньки, значит, какая-то деревня. Пришел туда, спросил, есть ли там крановщик. В общем, помогли ему найти крановщика, тот приехал, вытащил машину на обочину. Позвонили в монастырь - так и так. Выслали монастырскую машину грузовую, погрузили на нее эту разбитую машину. И благополучно приехали в монастырь.

Но после этого, после этой травмы (по-видимому, было сотрясение мозга), начались головные боли. Он начал обследоваться - в одной больнице, в другой, затем в каком-то институте. После обследования ему дали заключение, в котором, в числе прочего, было написано, что желательна перемена климата на теплый и влажный. Когда он принес заключение наместнику, тот посмотрел и говорит: «Ну что же, если теплый, влажный климат, это, наверное, только в Абхазии. Так что, наверное, езжай ты к своему брату». «Благословите!» - взял благословение, и поехал ко мне в Абхазию.

Это был 1990 год. Начались, как говорится, серенькие монастырские будни: келейное правило, физический труд, тяжелые ноши, которые нужно было носить из селения до келии по 10-12 часов. Потом, когда лесовщики сделали дорогу, чтобы возить лес, стало немножко легче, но это не столь важно. Описывать монашеские будни, я думаю, нет необходимости, читатели не смогут реализовать это в своей жизни. Но, в общем, можно сказать, что отец Николай любил служить - вечернюю, утреннюю, каноны, акафисты читать, псалтирь - можно сказать, продолжал общежительный монастырский устав. Я больше был склонен к уединению. А ему, как священнику, приходилось периодически спускаться в город для исповеди и служения. После грузино-абхазской войны он пять месяцев непрерывно служил в Сухумском храме в честь Благовещения Пресвятой Богородицы. Во время нахождения в городе он посещал монастыри матушки Херувимы и матушки Серафимы – служил, исповедовал, причащал. У матушки Херувимы постриг многих сестер. Потом снова поднимался в келию, и так продолжалось до недавнего времени.

Относительно его духовнической деятельности некоторые его духовные чада рассказывали, что во время исповеди он очень подробно, детально все расспрашивал и комментировал, ни один уголок души не оставлял без внимания, очень горячий был в подходе к делу спасения души каждого человека. Казалось, что отец Нектарий - это огненный столб ревности, любви и совершенно пронзительной преданности Богу. Он был безкомпромиссен по отношению ко всему, что мешало на пути к Богу, что могло хоть чем-то отвлечь. Безкомпромиссен к себе - никогда, совершенно никогда не давал места ни малейшему послаблению, по мере своих возможностей он всегда выбирал максимальное самопонуждение, максимальный подвиг.

Примерно в 2017 году по неосторожности сгорел пустынный храм в честь Пресвятой Троицы, который мы начали строить в 1997 году и в котором служили много лет. Отец Николай, как виновник пожара, пережил это очень болезненно. Через какое-то время решил принять великую схиму, и принял ее с именем Нектарий, и нес свой крест отречения от мира в этом пустынном месте до последнего издыхания.

Два или три года назад ему поставили диагноз - рак легких, попытались ему помочь сделать операцию в Сухуми. Московские врачи приехали, посмотрели, какие условия здесь в Сухумской больнице, и не решились на такую операцию. Ну и Владыка, схимитрополит Никон Задонский, тоже не благословил делать операцию, и отец Нектарий с радостью принял это благословение и отказался от нее. Не стал делать и по милости Божией прожил еще более двух лет, может даже и три, хотя врачи ему прогнозировали не больше трех месяцев.

Когда его состояние начало ухудшаться, здоровье резко ослабевать, он решал: спускаться в город или остаться на месте, в келии. И он избрал остаться в келии, чтобы не обременять кого-то в городе своими болезнями. Мы изредка общались посредством аудио-смс. Поскольку там связи нет, братия, когда выходили из келии, пересылали записанные его слова мне, а я также через аудио отвечал ему. Когда уже он почувствовал, что начали распространяться метастазы и усилились боли, мы начали готовиться к тому, что потребуются обезболивающие, а потом - постельный режим и уход за лежачим больным. В одном из последних аудио он сказал, что за некоторое время перед тем, как ему заболеть, ему было дано извещение, что он трижды заболеет - два раза выздоровеет, а на третий уже будет все только ухудшаться. Было сказано - если будешь лечиться, проживешь подольше, но ненамного, но мзды за болезнь уже не получишь. И он решил отказаться от всяких обезболивающих и терпеть все до конца. А терпеть было очень трудно, потому что в левом подреберье, как он говорил - все печет и печет, как будто бы свечка горит день и ночь.

В это время окружавшая его скитская пустынная братия оказывали ему усердное попечение, заботу и любовь.  Особенно долго и усердно трудился монах Феогност, под руководством и наблюдением схиархимандрита Нектария, «младшего». Всем им я приношу искреннюю благодарность за это проявление братской любви и служения. Схиархимандрит Нектарий ежедневно его исповедовал, беседовал с ним, подкреплял. В предпоследние дни у отца Нектария, «старшего», отказали ноги, стала накапливаться жидкость в легких, с каждым днем он все слабел и слабел. И вот, когда в последний день схиархимандрит Нектарий решил его причастить пораньше, боясь, что он может отойти, и спросил: «Отец Нектарий, каетесь ли вы во всех грехах вольных и невольных, которыми согрешили во всей своей жизни?», отец Нектарий «старший» собрал все свои последние силы и сказал: «Каюсь». Это было его последнее слово…

В пять часов его причастили, а в семь часов он отошел от здешних. Господь да упокоит душу его, по Своему милосердию, молитвами всех молящихся о нем, на Небе и на земле…

Простите и помолитесь, чтобы и мне очиститься прежде конца от всякого греха и отойти от здешних с чистой душой...